LiveInternetLiveInternet

Я смеюсь над всяким, кто неспособен посмеяться над собой. Лучше плохо танцевать, чем ходить хромая. Не путайте: актёры гибнут от недохваленности, настоящие люди — от недолюбленности. Счастье мужчины зовется «Я хочу». Счастье женщины — «Он хочет». Идёшь к женщинам? Не забудь плётку! Церковь — камень на могиле Бога. А больше всего ненавидят того, кто способен летать. Женщина начинает ненавидеть, когда перестаёт очаровывать. Если женщина обнаруживает научные склонности, то обыкновенно в её половой системе что-нибудь да не в порядке. Какое дело женщине, до истины! Её великое искусство есть ложь. Её главная забота — иллюзия и красота. И мы любим в женщине именно это искусство. Женщина начинает терять стыд, она разучивается бояться мужчины. Благодаря этому — женщина вырождается. Ещё ни один философ не оказывался правым. В том числе и я. Всё, что делается из любви, совершается всегда по ту сторону добра и зла. Вы, любители познания! Совершили ли вы уже убийство, чтобы узнать, каково на душе у убийцы? Человек испытывает истинное сладострастие, насилуя самого себя. Раскаиваться – значит прибавлять к совершённой глупости новую.

Кто не способен ни на любовь, ни на дружбу, тот вернее всего делает ставку — на брак. Я не понимаю, к чему заниматься злословием. Если хочешь насолить кому-нибудь, достаточно сказать о нём какую-нибудь правду. В настоящем мужчине всегда сокрыто дитя, которое хочет играть. И потому нужна ему женщина, как самая интересная игрушка. Женщин лишает детскости то, что они постоянно возятся с детьми, как их воспитатели. Брак выдуман для посредственных людей, которые бездарны как в большой любви, так и в большой дружбе… Но и для тех редких людей, которые способны как на любовь, так и на дружбу.
Хорошие поступки — это утончённые дурные, а дурные поступки — это те же хорошие поступки, но в более грубом виде. Человек — это фантастическое животное, которое чтобы существовать, должно удовлетворить на одну потребность больше, чем любое другое животное: веру в то, что его жизнь имеет смысл. Если бы супруги не жили вместе, удачные браки встречались бы чаще. Требование человека, чтобы его полюбили, есть величайшее из всех самомнений. Когда сто человек стоят друг возле друга, каждый теряет свой рассудок и получает какой-то другой. Факты не существуют – есть только интерпретации. Убеждения более опасные враги истины, чем ложь. Лишнее – враг необходимого. Лучше неуклюже танцевать, чем ходить хромая. Как только благоразумие говорит: «Не делай этого, это будет дурно истолковано», я всегда поступаю вопреки ему.

Тот, кто хвалит, делает вид, что воздаёт должное, но на самом деле он хочет получить ещё больше. Мы хвалим то, что приходится нам по вкусу; то есть, хвалим собственный вкус. Хваля, хвалишь всегда самого себя; ругая, ругаешь всегда другого. Люди благодарны в той же мере, в какой они склонны к мести. Плачу добром за добро, а значит и злом за зло. Разве жизнь не слишком коротка, чтобы скучать!

Ницше о женщинах и феминизме

Собственным почином и с помощью членов МД считаю актуальным публиковать мысли признаных авторитетов, охвативших вопросы, волнующие членов сообщества. Охват и глубина анализа Ницше позволяют увидеть проблему комплексно.

По ту сторону добра и зла. Прелюдия к философии будущего.,отдел седьмой: наши добродетели

238

Впасть в ошибку при разрешении основной проблемы «мужчина и женщина», отрицать здесь глубочайший антагонизм и необходимость вечно враждебного напряжения, мечтать здесь, может быть, о равноправии, о равенстве воспитания, равенстве притязаний и обязанностей — это типичный признак плоскоумия, и мыслителя, оказавшегося плоским в этом опасном пункте — плоским в инстинкте! — следует вообще считать подозрительным, более того, вполне разгаданным, выведенным на чистую воду; вероятно, и для всех вопросов жизни, к тому же и будущей жизни, он окажется слишком «недалеким» и не достигнет никакой глубины. Напротив, человек, обладающий как умственной глубиной, так и глубиной вожделений, а также и той глубиной благоволения, которая способна на строгость и жесткость и с лёгкостью бывает смешиваема с ними, может думать о женщине всегда только по-восточному: он должен видеть в женщине предмет обладания, собственность, которую можно запирать, нечто предназначенное для служения и совершенствующееся в этой сфере — он должен в данном случае положиться на колоссальный разум Азии, на превосходство ее инстинкта, как это некогда сделали греки, эти лучшие наследники и ученики Азии, — которые, как известно, от Гомера до Перикла, вместе с возрастающей культурой и расширением власти, шаг за шагом делались строже к женщине, короче, делались более восточными. Насколько это было необходимо, насколько логично, насколько даже по-человечески желательно, — пусть каждый рассудит об этом про себя!

239

Слабый пол никогда ещё не пользовался таким уважением со стороны мужчин, как в наш век, — это относится к демократическим склонностям и основным вкусам так же, как непочтительность к старости, — что же удивительного, если тотчас же начинают злоупотреблять этим уважением? Хотят большего, научаются требовать, находят наконец эту дань уважения почти оскорбительной, предпочитают домогаться прав, даже вести за них настоящую борьбу: словом, женщина начинает терять стыд. Прибавим тотчас же, что она начинает терять и вкус. Она разучивается бояться мужчины: но, «разучиваясь бояться», женщина жертвует своими наиболее женственными инстинктами. Что женщина осмеливается выступать вперёд, когда внушающая страх сторона мужчины или, говоря определённее, когда мужчина в мужчине становится нежелательным и не взращивается воспитанием, это довольно справедливо, а также довольно понятно; труднее объяснить себе то, что именно благодаря этому — женщина вырождается. Это происходит в наши дни — не будем обманывать себя на сей счёт! Всюду, где только промышленный дух одержал победу над военным и аристократическим духом, женщина стремится теперь к экономической и правовой самостоятельности приказчика: «женщина в роли приказчика» стоит у врат новообразующегося общества. И в то время как она таким образом завладевает новыми правами, стремится к «господству» и выставляет женский «прогресс» на своих знамёнах и флажках, с ужасающей отчётливостью происходит обратное: женщина идёт назад. Со времён французской революции влияние женщины в Европе умалилось в той мере, в какой увеличились её права и притязания; и «женская эмансипация», поскольку её желают и поощряют сами женщины (а не только тупицы мужского рода), служит таким образом замечательным симптомом возрастающего захирения и притупления наиболее женственных инстинктов. Глупость скрывается в этом движении, почти мужская глупость, которой всякая порядочная женщина — а всякая такая женщина умна — должна бы стыдиться всем существом своим. Утратить чутьё к тому, на какой почве вернее всего можно достигнуть победы; пренебрегать присущим ей умением владеть оружием; распускаться перед мужчиной до такой степени, что дойти, может быть, «до книги», между тем как прежде в этом отношении соблюдалась дисциплина и тонкая лукавая скромность; с добродетельной дерзостью противодействовать вере мужчины в скрытый в женщине совершенно иной идеал, в нечто Вечно- и Необходимо-Женственное; настойчивой болтовнёй разубеждать мужчину в том, что женщину, как очень нежное, причудливо дикое и часто приятное домашнее животное, следует беречь, окружать заботами, охранять, щадить; неуклюже и раздражённо выискивать элементы рабства и крепостничества, заключавшиеся и всё ещё заключающиеся в положении женщины при прежнем общественном строе (точно рабство есть контраргумент, а не условие всякой высшей культуры, всякого возвышения культуры), — что означает всё это, как не разрушение женских инстинктов, утрату женственности? Конечно, много есть тупоумных друзей и развратителей женщин среди учёных ослов мужского пола, которые советуют женщине отделаться таким путём от женственности и подражать всем тем глупостям, какими болен европейский «мужчина», больна европейская «мужественность», — которые хотели бы низвести женщину до «общего образования», даже до чтения газет и политиканства. В иных местах хотят даже сделать из женщин свободных мыслителей и литераторов: как будто нечестивая женщина не представляется глубокомысленному и безбожному мужчине чем-то вполне противным или смешным, — почти всюду расстраивают их нервы самой болезненной и самой опасной из всех родов музыки (нашей новейшей немецкой музыкой) и делают их с каждым днём всё истеричнее и неспособнее к выполнению своего первого и последнего призвания — рожать здоровых детей. И вообще, хотят ещё более «культивировать» и, как говорится, сделать сильным «слабый пол» при помощи культуры: как будто история не учит нас убедительнейшим образом тому, что «культивирование» человека и расслабление — именно расслабление, раздробление, захирение силы воли — всегда шли об руку и что самые могущественные и влиятельные женщины мира (наконец, и мать Наполеона) обязаны были своим могуществом и превосходством над мужчинами силе своей воли, а никак не школьным учителям! То, что внушает к женщине уважение, а довольно часто и страх, — это её натура, которая «натуральнее» мужской, её истая хищническая, коварная грация, её когти тигрицы под перчаткой, её наивность в эгоизме, её не поддающаяся воспитанию внутренняя дикость, непостижимое, необъятное, неуловимое в её вожделениях и добродетелях… Что, при всём страхе, внушает сострадание к этой опасной и красивой кошке, «женщине», — так это то, что она является более страждущей, более уязвимой, более нуждающейся в любви и более обреченной на разочарования, чем какое бы то ни было животное. Страх и сострадание: с этими чувствами стоял до сих пор мужчина перед женщиной, всегда уже одной ногой в трагедии, которая терзает его, в то же время чаруя. — Как? И этому должен настать конец? И расколдовывание женщины уже началось? И женщина будет делаться постепенно всё более и более скучной? О Европа! Европа! Мы знаем рогатого зверя, который всегда казался тебе особенно притягательным, — от которого тебе все еще грозит опасность! Твоя старая басня может еще раз стать «историей», — еще раз чудовищная глупость может овладеть тобою и унести тебя! И под нею не скрывается никакой бог, нет! только «идея», «современная идея»!..

Любимая женщина Фридриха Ницше

Фридрих Ницше называл ее «Абсолютным злом». На исходе их отношений он писал ей в письме: «Если я бросаю тебя, то исключительно из-за твоего ужасного характера. Не я создал мир, не я создал Лу. Если бы я создавал тебя, то дал бы тебе больше здоровья и еще то, что гораздо важнее здоровья, – может быть, немного любви ко мне». Немецкий писатель Курт Вольф утверждал, что «ни одна женщина за последние 150 лет не имела более сильного влияния на страны, говорящие на немецком языке, чем Лу фон Саломе из Петербурга».

Судя по всему, эта фантастическая женщина была не только «вампиром и хищницей» – так окрестила ее сестра Ницше Элизабет, – но и, так сказать, великим пророком. Есть мнение, что знаменитая работа Ницше «Так говорил Заратустра» списана прямо с нее, с барышни фон Саломе. Дескать, так (т.е. вдохновенно, красиво и умно) говорила Лу.

Это все очень даже может быть, потому что Луиза Густавовна, дочь генерала русской службы Густава фон Саломе, уроженка Петербурга, всю жизнь считавшая Россию своей незабвенной родиной, была не только выдающимся психоаналитиком, любимицей Фрейда, но и хорошей писательницей. Писала она, правда, на немецком языке: благо в России почти не появлялась с юности. Ей было не до того: она кружила головы и разбивала сердца своим многочисленным духовным братьям, а их было немало.

Началось все с известного проповедника пастора Гийо. Ему Лу в семнадцать лет писала письма, штудировала с ним философию Канта, учила голландский язык. Все кончилось из рук вон плохо: как-то раз, сидя на коленях у пастора, увлеченная беседой о Спинозе и прочих мыслителях, обаятельная Лу потеряла сознание. Пастор был так впечатлен этим разговором, что немедленно попросил руки своей нервной ученицы. Это он сделал зря: как выяснилось, барышня вовсе не собиралась замуж. Более того, вплоть до тридцати лет она вообще не собиралась ни с кем обниматься и целоваться – об этой ее странности с изумлением и душевным расстройством узнавали впоследствии ее многочисленные друзья и женихи.

Нет ничего удивительного, что Ницше, которому было предложено жить с Лу и их общим другом философом Паулем Ре в одном доме, очень переживал. Он как-то не мог понять, что идеальная дружба и духовное единство умов куда важнее всяческих матримониальных планов. Для Пауля Ре это тоже оказалось загадкой, хотя он все-таки смог выдержать целых пять лет такой дружбы. Затем все как-то резко и вдруг прекратилось. Несчастный философ Пауль Ре, так и не понявший чего-то главного, через два года после трагического финала отношений упал с обрыва и умер.

Видимо, он не понял, зачем Лу срочно решила выйти замуж за востоковеда Фридриха Карла Андреаса, о чем и объявила философу вот так, с ходу. Впрочем, Андреас тоже не понял, зачем она вышла за него замуж: его сразу же предупредили, что брак будет исключительно целибатного свойства, что и было исполнено. Он пытался воткнуть себе в грудь перочинный нож, но, слава Богу, остался жив.

С Ницше все-таки пришлось расстаться: Лу, которую все называли «воплощенной философией Ницше», была и впрямь под стать этой философии: непреклонной, непримиримой и хитроумной. «Как искусно она использует максимы Фрица, чтобы связать ему руки┘ Но надо отдать ей должное – она действительно ходячая философия моего брата», – жаловалась Элизабет Ферстер-Ницше, ненавидевшая Лу до помрачения ума.

А ведь так все хорошо и поэтично начиналось! Когда они только что познакомились, Лу было двадцать с лишним, а Ницше – тридцать с довольно большим гаком, но это не помешало Фрицу аттестовать новую подругу по высшему разряду: «Она дочь русского генерала; ей двадцать лет, она резкая, как орел, сильная, как львица, и при этом очень женственный ребенок… Она поразительно зрела и готова к моему способу мышления… Кроме того, у нее невероятно твердый характер, и она точно знает, чего хочет, – не спрашивая ничьих советов и не заботясь об общественном мнении».

Характер Лу и впрямь оказался таким, что, как говорит русский народ, «лопатой от него не отмахаешься». Фридрих Ницше, правда, пытался в этом случае использовать плетку. После разрыва с Лу разозленный и не находящий себе места в мире философ писал (имея в виду свою жестокую возлюбленную, конечно): «Ты идешь к женщине? Не забудь плетку!»

Но умозрительная плетка эта, похоже, была скорее в руках у Лу. Недаром юный Райнер Мария Рильке, проживший с ней несколько лет, посвятил своей возлюбленной такие строки: «Нет без тебя мне жизни на земле./ Утрачу слух – я все равно услышу,/ Очей лишусь – еще ясней увижу./ Без ног я догоню тебя во мгле./ Отрежь язык – я поклянусь губами./ Сломай мне руки – сердцем обниму┘/ Разбей мне сердце – мозг мой будет биться/ Навстречу милосердью твоему./ А если вдруг меня охватит пламя/ И я в огне любви твоей сгорю –/ Тебя в потоке крови растворю…»

Ну и другие стихи в том же роде.

Может быть, только отец психоанализа, Зигмунд Фрейд, был свободен от этого страстного желания догонять Лу «без ног», которое обуревало всех без исключения ее друзей. Он занимался вместе с ней «стиркой грязного белья» (как он сам называл их общую психоаналитическую деятельность), и, возможно, ему просто было не до эротических взлетов и падений. Хотя кто знает? Кто может сказать наверняка? По крайней мере точно известно, что их союз он называл «праздничным».

Чужая душа – потемки, а уж душа Лу Саломе и подавно.

Шведский психоаналитик Пол Бьер вспоминал о ней так: «Она могла быть поглощена своим партнером интеллектуально, но в этом не было человеческой самоотдачи. Она, безусловно, не была по природе своей холодной, и тем не менее она не могла полностью отдать себя даже в самых страстных объятиях. Возможно, в этом и была по-своему трагедия ее жизни. Она искала пути освобождения от своей же сильной личности, но тщетно. В самом глубоком смысле этих слов Лу была несостоявшейся женщиной».

Впрочем, в каком-то самом главном смысле Лу Саломе, безусловно, состоялась. В смысле силы души, воли к власти и прочих занимательных вещей. Так считал Ницше, и мы, конечно же, не будем с ним спорить.